- Слушай, это не ты брала кочерыжку эту, не ты?
(кочерыжкой называет металлический ковшик с пластмассовой ручкой)
(орёт, выпучив глаза)
- Я.
- Так вот дать бы тебе по морде этой кочерыжкой, зараза ты такая.
- А что вы так кричите? Почему нельзя брать ковшик-то?
- А потому - потому я его намыла и греть его нельзя - чернеет,
а если ты взяла, дак верни, спусти со второго этажа-то.Умные вы все брать.
( тычет ковшом в лицо).
А то!
- А что вы им делаете, раз не греете?
- А тебе какое дело, я им ы-ы-ы черпаю!
Ну ладно, садись жрать.
-Да не буду я обедать. Что вы на меня орёте? Как я теперь буду обедать,
у меня и аппетит весь пропал. А вы из-за вашего ковшика,
из-за этой железяки взяли и человеку настроение испортили.
- Да лаааадно, Вероника, ты же меня знаешь. Гордячка какая, слова ей не скажи.
Смотрите на неё, люди добрые!Гордые все такие, не могу!
- Да не хочу я теперь ничего.
Пришла в комнату, злюсь, гадко так на душе,
и думаю "сяду в машину, поеду куда-нибудь в кафе,
натрескаюсь пирожных" Взяла ключ и спускаюсь вниз.
Антонина ловит меня, хватает у порога.
Опять хватает уже почти на улице.
- Вероника, ну прости ты меня, ну поешь, ну не трави душу.
Я же весь день переживать буду.
- Да ладно, (про себя думаю - хрен с тобой, Антонина), прощаю я тебя,
и ты меня прости.
И сажусь есть. Сначала еле толкаю в себя еду, потом ничего, разошлась,
разъелась.
- Ну как супчик? Хорош супчик-то? Из рыбьих голов. (это вкусно, не бойсь.)
Второе подавать? А ты селёдочки возьми к винегредику, оно хорошо идёт.
Возьми, возьми селёдочки.